вагона и огляделся. Тело чувствовалось большим, сильным, тренированным; он ощущал, как при каждом движении перекатываются плечевые и грудные мышцы.
Спеша к седеющему генералу, пробежал носильщик. Двое прошли рядом, разговаривая:
– И знаешь, кому он оказался племянником, этот «племянник»? Графу Лариш-Менниху!
Молодой человек с пышными усами, одетый в рваное грязное пальто, слишком длинное для него, стоял неподалеку на перроне. На его худом лице было обидчиво-презрительное выражение. Он скорчил злобную гримасу вслед генералу, затем, оглянувшись на застывшего монументом жандарма неподалеку, сделал приезжему какой-то знак рукой.
Тот нетерпеливо пожал плечами в ответ.
Усатый еще раз бросил взгляд на жандарма и скользнул к приехавшему:
– Разрешите?..
– Что?
– Вещи.
– Ах, вещи! Ну конечно.
Молодой человек взял чемодан с саквояжем. В его фигуре была некая странность: руки казались слишком короткими для сравнительно длинного туловища. Вдвоем обладатель грязного пальто и приезжий прошли через вокзал на площадь. Над городом только что отплясал короткий летний дождь. Камень мостовой светлел, подсыхая. Торговки-лоточницы наперебой предлагали груши, сливы, цветы. Треща крыльями, голуби опускались на кучку дымящихся конских яблок.
Поравнявшись с извозчиком, пышноусый спросил:
– В гостиницу?
– Да.
– В какую? Если в «Тироль», тут близко. Не надо брать извозчика. Я донесу и так.
Приезжий задумался на миг. Он как бы рылся в самом себе. Потом твердо кивнул:
– В «Тироль».
Но тут же выяснилось, что усатый молодой человек переоценил свои силы. Они свернули налево с площади и не прошли еще пятидесяти шагов, как он начал задыхаться. Угреватое лицо покрылось капельками пота, шея налилась кровью, на тощих, бледных запястьях набухли синие жилы.
Он шагал все медленнее, потом остановился.
– Ф-ф-фу!..
Приезжий усмехнулся:
– Дайте я возьму.
Он легко подхватил чемодан.
Но и один саквояж скоро оказался слишком тяжел для усатого. Он дышал тяжело и со свистом, сильно кренясь в сторону ноши, перехватывая ее в другую руку через каждые несколько шагов. Возле кофейни с выставленными наружу столиками он с сердцем грохнул саквояж на тротуар.
– Железо у вас тут, что ли? – Лицо его исказилось злостью. – Вот всегда так получается: кто слабее, вынужден носить для сильного. – Короткой, похожей на тюлений ласт ручкой он вытер пот со лба. – Подождем минуту.
Приезжий опять усмехнулся:
– И при этом вы себя считаете носильщиком? Тогда хоть дорогу показывайте.
Он взял саквояж и пошагал широким шагом. Молодой человек, путаясь в длинном пальто, семенил за ним. «Тироль» был вовсе не рядом. Они прошли одну длинную людную улицу, вторую и лишь в конце ее увидели подъезд отеля.
Портье с просвечивающей сквозь начесанные волосы лысиной почтительно склонился.
– У меня тут должен быть заказан номер.
Портье взялся за регистрационную книгу:
– Фамилия господина?
Приезжий задумался.
– Разве вы меня не знаете?
Портье пожевал губами, глядя в сторону. Потом лицо его просветлело.
– Господин Адам Морауэр?
– Конечно.
– Тогда вот ваш ключ. Пожалуйста. Второй этаж.
Приезжий направился было к лифту. В этот момент рядом прозвучало обиженное:
– А я?
– Ах, верно, – сказал приезжий. Он повернулся к короткорукому. – Хотя помощь была не такой уж большой. – Он вынул кредитку из бумажника. – Вот.
– Спасибо.
Короткорукий направился к двери. Портье ошеломленно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на приезжего.
– Что вы делаете? Вы же ему дали десять крон!
Выскочив из-за стойки, он ринулся на улицу. Приезжий последовал за ним.
– Эй!..
Молодой человек был уже шагах в двадцати. Он не оглянулся, решив, видимо, сделать вид, будто не услышал.
– Эй, любезный!..
Спина молодого человека вздрогнула. Он втянул голову в плечи, ускорил шаг, потом побежал и скрылся в толпе.
– Мы заявим в полицию, господин Морауэр, – сказал портье взволнованно. – Так этого нельзя оставить. – Его разыщут.
– Ничего. – Приезжий положил на плечо портье большую мягкую ладонь. – В конце концов, это пустяки. Скажите-ка мне лучше, какое сегодня число?
– Сегодня? Пятнадцатое. – Глаза портье чуть расширились.
– Ну-ну, – сказал приезжий. – Не надо так удивляться. Бывают же разные чудачества. Мне, например, вздумалось забыть число и даже месяц… Но то, что сегодня только пятнадцатое, не так хорошо. Ждать еще целых пять дней. Так где, вы сказали, мой номер?
На самом-то деле он понимал, что вышло нехудо с этими пятью днями. Получилась возможность освоиться, осмотреться, отдохнуть, ничего не делая.
А город вокруг был удивительно приспособлен именно для такого препровождения времени. Одна из красивейших столиц в Европе, город чиновников, аристократов и просвещенных королей. Здесь Иосиф Второй, сын Марии Терезии, мягко указал Моцарту на то, что в его пьесах слишком много нот, отнюдь не настаивая, правда, на немедленном их числа сокращении. Здесь же воспиталась и музыка новых времен – от Брамса, Брукнера, Малера до чарующих Штраусовых вальсов. Тут писали свои картины Ганс Макарт и несравненный Мориц фон Швинд. Здесь умели наслаждаться жизнью, в этой столице рококо и барокко, столице зеленых парков, тончайше отполированного камня и камня нарочито грубого, в городе просторных, протянувшихся на целые кварталы низких зданий и устремленных вверх, изящных, нервных новых. Повсюду звучала музыка, шуршали фонтаны, на каждом шагу можно было найти свободную скамью, чтобы присесть, вытянув ноги, да подумать о том, чем же, собственно, сейчас заняться. По улицам разносился запах мокко из бесчисленных кофеен, где не только все европейские ежедневные газеты, но и целую энциклопедию обязательно держал в зале хозяин для любителей побездельничать три-четыре часа подряд и где каждый официант умудрялся совмещать глубочайшее, почти неправдоподобное уважение к самому себе с еще большим уважением к посетителю.
Впрочем, недалеко нужно было ходить за объяснением всему этому. В течение веков город был конторой по управлению обширным поместьем Габсбургов. «Мы, милостью Божьей… король Венгрии, Богемии, Далмации, Крайны, Славонии, Галиции и Иллирии; король Иерусалима, герцог Австрийский, великий герцог Тосканы и Кракова, герцог Зальцбурга, Штирии, Каринтии и Буковины; великий герцог Верхней и Нижней Силезии, Модены, Пармы…» и еще пятьдесят титулов. Сюда стекались подати и дани. Здесь не производили, а администрировали.
Правда, уже кончалось время империи и мор пошел на династию. В 1867 году мексиканцы расстреляли императорова брата Максимилиана, в 1889-м единственный сын-наследник покончил с собой, в 1897 году сестра сгорела во время пожара в Париже, а жену в 1898-м заколол в Женеве анархист-итальянец. Облысевшим, с выпавшими перьями, сидел на фамильном гнезде геральдический орел. Да и вообще, если присмотреться, не так уж благополучно жил город. Ночами в Пратере опасно было свернуть с главной аллеи, в семьях бедноты дети начинали клеить коробки или сортировать бисер с пяти-шести лет. Окраина вставала на центр, всеобщая стачка уже однажды сотрясла страну. Политические партии боролись за власть, ораторы на
